Дверь-книжка. Дверь книга


Дверь-книжка

Дверь-книжка Распашные (раздвижные) двери являются не единственным видом дверей, которые могут использоваться в квартире или доме, для экономии пространства. Дизайнеры и конструкторы пытаются создать другие варианты дверей, экономящие пространство и выглядящие не менее красиво и элегантно, чем распашные двери. Одним из таких вариантов является дверь-книжка.

Разновидности дверей-книжек

В классическом варианте, полотно двери-книжки складывается пополам. Но ведь никто не запрещает сделать большее количество створок. Конечно, эффективность таких дверей, в качестве разделителя комнат достаточно низка, но в некоторых случаях их использование оправданно. К примеру, в кладовую совершенно нет необходимости устанавливать распашную дверь, достаточно именно такой, многостворчатой двери-книжки. 

Дверь-книжка

 Кроме того, полотно двери-книжки может быть разделено асимметрично.

Дверь-книжка

Такой вариант разделения полотна более элегантный. Так на значительной площади полотна может быть нарисован какой либо рисунок.

Конструкция двери-книжки

Далее, для лучшего понимания работ двери - книжка рассмотрим ее конструкцию. Конструкция двери-книжки достаточно проста. Одна часть полотна двери крепится к вертикальному брусу дверной коробки. Могут использоваться как стандартные дверные петли, так и опоры, крепящиеся к полу и к верхнему брусу дверной коробки. Этот вариант крепления приведен на рисунке. 

Дверь-книжка

 Крепление полотна с помощью стандартных петель более практичный вариант, поскольку в этом случае полотно плотно прилегает к брусу дверной коробки. При втором способе крепления, всегда будет оставаться щель между полотном и брусом. Между собой полотна соединяются стандартными дверными петлями.  К верхней части дверной коробки крепится  направляющая, по которой будет двигаться ролик, задающий направление движения двери. Как правило, направляющую в нижней части двери не устанавливают. Кроме того, направляющая комплектуется стопором и фиксатором. Поскольку направляющая не является несущей конструкцией, то прочность и надежность двери определяется качеством крепления к дверной коробке и полотен между собой.

Достоинства дверей-книжек

Первым, и основным достоинством двери-книжки, является экономия пространства в помещении. Поскольку это очень актуально для малогабаритных квартир, то установка таких дверей будет отличным решением для более рационального использования площади квартиры.  Использование двери-книжки может стать стильным и эффектным решением для украшения комнаты, конечно, если дверь подобрана в том же стилевом решении, которое используется в данной комнате.    Кроме того, к достоинствам дверей-книжек можно отнести современность, необычность, и, в некоторой степени, даже уникальность использования такого вида дверей в квартире или доме.

Недостатки дверей-книжек

В большинстве случаев, двери-книжки критикуют за низкую звукоизоляцию, проницаемость для запахов, и люфт, при открывании\закрывании дверей. Применение современной качественной фурнитуры и современных решений для повышения звукоизоляции, позволяют сказать, что эти недостатки если и не сведены на «нет», то значительно ослаблены. Также еще одним существенным недостатком является невозможность использования двери - книжки в качестве двери, которая должна выполнять защитную функцию, так как она не способна быть надежной преградой из-за низкой жесткости ее полотен.  Выбирайте проверенных поставщиков и опытных монтажников, и проблем с этим типом дверей у вас не будет или они будут сведены к минимуму. 

xn-----7kcglddctzgerobebivoffrddel5x.xn--p1ai

Книга Дверь, глава Дверь, страница 1 читать онлайн

Дверь

Все кажется огромным. Безумно огромным. Высокие люди, титанически тяжелая, вычурная мебель. А если потянуть за край расшитой золотом скатерти, вниз посыплются, разбиваясь о плитку пола, абсолютно гигантские тарелки, кувшины, блюдца. Я узнаю это, попробовав. За это высекут троих слуг. Я сперва буду думать, что меня не накажут, но вечером дед поставит меня в угол на колени. Рассыпанные по полу мелкие камушки сделают экзекуцию незабываемой.  А вот за этой картиной, огромной, от потолка до пола, спрятана дверь. Я думаю, о ней никто не знает. Это мой маленький секрет. Я верю, что однажды у меня получится ее открыть. Иногда я часами лежу на кровати, глядя в потолок, и мечтаю о том, что за этой дверью окажется. Иногда это шляпа. Огромная, с высокой тульей и широченными полями. Такая, как у дяди... как у мастера Уонаса. А иногда - пустотный корабль. Похожий на кафедральный собор. Огромный, как целый Шпиль! Или даже два Шпиля.  А потом мечты закончатся. Я расскажу о двери Маркусу. Это всего лишь тайный ход. - Фыркнет он. - Или какая-нибудь комната для совещаний. Он скажет, что пустотный корабль, огромный как два Шпиля, в особняке не поместится. Я буду реветь почти час, не в силах объяснить няньке, что меня так расстроило. А отревевшись, забуду о двери. До поры до времени.  В один прекрасный день, картина окажется испорчена. Никто так и не узнает, что это я соскреб часть краски игрушечным мечом. Во всяком случае, мне так будет казаться. Огромное полотно снимут, увезут на реставрацию, дверь завесят гобеленом, а у меня начнется новый период грез о том, что за этой дверью хранится. Я буду гадать, что там - тайная комната, где хранятся сокровища, или арсенал, заполненный лучшим на свете оружием? Я буду бродить по этому коридору часами, пытаясь найти замочную скважину, щель, трещину - хоть что-то. Но там ничего нет.Да там кладовка со швабрами. - Усмехнется Маркус. Реветь мне уже будет не солидно, но я разревусь. Няньку накажут. Потом начнется учеба. "Тайные" вылазки на уровни ниже - с дедом, а позже и без него. Интернат при Схоле, розги, слезы над учебниками. Драки со сверстниками. Маркус к тому времени схолу уже закончит, лелея мечту стать Арбитрес. А потом - похороны деда. Внезапные, как любые похороны. Долгие панихиды, постоянно покрасневшие глаза и странное осознание факта - был человек, а остался холодный мрамор саркофага в склепе, портрет, где он еще совсем молод, клинки на подставках в арсенале, отпечатки его ладоней, отзвуки его слов. Я забуду о двери напрочь, в голове будут роиться совсем другие мысли. Но переход на старшие курсы и возвращение домой вернут всё на круги своя.  Маркус больше не будет звать меня мелким, мы вместе будем строить теории о тайнах двери, одна другой вычурней и страшнее. Например, за дверью может храниться женщина, что полюбит Сириуса - безчувственного и строгого старшего брата.  А потом... Потом мы похороним Маркуса.

Я вспомню о двери когда приду в дом как вор. По пути из арсенала, стараясь не засветиться перед слугами с дедовскими клинками, я замру у этой двери, словно увидев ее очертания сквозь батальное полотно.  Замок окажется простым - отмычки справятся с ним за пару секунд. Куда дольше я простою просто держась за ручку двери и слушая, как колотится сердце. Я открою эту дверь. Плавно потяну ее на себя. Петли, не смазывавшиеся, казалось, с того дня, как были сделаны, заскрипят, посыпавшись ржавчиной.  Тяжелая створка приоткроется всего на несколько сантиметров и я, заглянув, увижу... ...стену. Просто стену. Что это? Шутка архитектора? Ошибка строителей? Я, скорее всего, никогда не узнаю.

Но это всё случится потом. Сейчас же, все вокруг огромное, высокие люди ведут непонятные беседы. Дед улыбается дяд... мастеру Уонасу, а мне пять лет. Я восхищенно смотрю на шляпу Уонаса, готовясь потянуть за край расшитой золотом скатерти.

litnet.com

складывающаяся и складная своими руками, фото и видео, фурнитура для межкомнатных

Дверь-книжка способна сохранить пространство в помещенииПодобная дверь складывается, как обычна книга – пополам. Такую дверь очень удобно ставить в узких коридорах, создавая неповторимый интерьер любого помещения. Дверь-книжка, сделанная своими руками, станет оригинальным оформлением любого дверного проема.

Складная дверь-книжка: особенности изделия

Дверь-книжка не просто практичная часть помещения, разделяющая жилое пространство. Это также важный элемент интерьера, необходимое дополнение к внешнему виду комнаты. Как и все предметы интерьера, можно выделить плюсы и минусы дверей из двух половинок.

Положительные стороны:

  1. Разграничивает помещение, но при этом не нарушает его целостность. При открытии двери не требуется большой площади – складные створки размещаются в дверном проеме.
  2. Двери такого типа можно установить на дверной проем любой ширины, если невозможно подобрать стандартную дверь.
  3. Дверь-книжка может открываться как вправо, так и влево.
  4. Удобно ставить такие двери в квартирах, где есть маленькие дети. Конструкция открывается плавно и не может внезапно прижать или ударить человека.
  5. Не требуется установка порога, но это лишь в том случае, если модель полностью подвесная.

Складные двери не могут похвастаться полным отсутствием отрицательных характеристик, несмотря на свои численные превосходства.

Складная дверь-книжка может открываться вправо и влево

Минусы распашных дверей:

  1. Для установки двери нужна специальная фурнитура.
  2. Если двери изготовлены из натурального дерева и в качестве декора присутствует стекло, с такой конструкцией нужно бережно обращаться. Не открывать резко, чтобы не разбить стекло или зеркало. Для этого конструкция должна быть оснащена доводчиками.
  3. Межкомнатная дверь-книжка менее надежная и прочная, чем двери из цельного полотна.
  4. Раздвижные двери обладают меньшей звуко- и теплоизоляцией.
  5. Если дверь слишком тяжелая, недостаточно крепления сверху, потребуется еще и напольная система роликов. В данном случае нарушается целостность покрытия.

Такую дверь можно установить практически в любом помещении. Разве что в туалете она будет неуместна.

Установка на кухне возможна, если вас не беспокоят запахи пищи, разносящиеся по квартире.

Также дверь-книжка может стать ширмой для платяного шкафа или ширмой для гардеробной комнаты.

Складывающиеся двери: используемые материалы

Изготовить складывающуюся пополам дверь можно из различных материалов – МДФ, цельного дерева, фанеры. Также можно оформить «гофрированные» двери стеклом или зеркалом. Фурнитуру и все направляющие можно купить в строительном магазине, а материал для дверной конструкции найдется на строительных базах.

Наиболее распространённый материал для изготовления дверных створок является МДВ, его можно покрыть самоклеящейся пленкой или нанести резьбу и вскрыть лаком.

Если в помещение повышенная влажность, двери можно оббить пластиковыми панелями.

Складывающиеся двери могут быть изготовлены из фанеры, МДФ или дерева

Раскладывающаяся дверь можно сделать из специального закаленного стекла, которое прошло специальную обработку. Только такое стекло может считаться надежным и безопасным в использовании.

Специалисты советуют устанавливать раскладные двери, такие как книжка или гармошка в местах, которые не используются слишком часто, чтобы не подвергать фурнитуру постоянной нагрузке.

Какая нужна фурнитура для двери-книжки

Фурнитура не только является важным элементом двери, это ещё и предмет декора и, как не странно, надёжность. Само полотно двери со временем приобретает царапины, теряет свой внешний вид, но большая часть поломок приходится именно на фурнитуру. Это и не странно, ведь именно фурнитура постоянно находится в действии и под нагрузками.

Выбор фурнитуры пусть и не сложная задача, но по важности находится не на последнем месте.

Детали фурнитуры:

  1. Ролики и направляющие. Главная особенность, на которую нужно обращать внимание это надёжность. Большая часть нагрузки идёт именно на эту фурнитуру. В основном используются только верхние направляющие, но для дополнительной устойчивости и укрепления в случае массивности двери, не помешают и нижние.
  2. Петли. Для этого типа дверей вполне подойдут обыкновенные петли-книжки.
  3. Ручки. Подойдут любого типа, но наиболее популярны рычажного или утопленные в полотно.
  4. Стопоры – элементы двери, которые представляют собой металлические пластины, мешающие движению роликов.
  5. Замок с механизмом защелкивания. Для такого типа дверей замки защелки будут идеальным вариантом. Принцип действия подобен принципу обыкновенного крючка.
  6. Дополнительная фурнитура. Доводчики – это специальное приспособление, которое позволяет плавно закрывать или открывать дверь. Накидные крючки – редкая модификация из-за своей простоты, но вполне пригодна, если в интерьере помещения соблюдается, допустим, ретростиль.

Для двери-книжки необходимо подбирать качественную фурнитуру

Дополнительная фурнитура не является обязательной для приобретения, но может существенно упростить или дополнить систему.

При установке фурнитуры желательно смазать ее маслом, чтобы не производила скрипящих звуков.

Все элементы фурнитуры можно подобрать непосредственно в магазине или на складе при покупке дверного полотна. Желательно, чтобы вся фурнитура была одного цвета.

Дверь-книжка своими руками: советы по изготовлению

Прежде чем приступать к работе над дверью, нужно сделать замеры высоты и ширины дверного проема. Нужно учитывать пару сантиметров, которые уйдут на соединение дверных полотен.

Стандартная дверь-книжка состоит из двух половинок. Но если проем широкий, дверь может получиться трехстворчатая.

Готовые дверные полотна нужно обязательно обработать – оклеить самоклеящейся пленкой, вскрыть лаком или оформить шпоном или ламинатом.

Также очень важно обработать кромки двери, чтобы защитить полотно от влаги и грязи. Можно оклеить края пленкой или приклеить пластмассовую кромку к торцу двери.

Дверь-книжку можно изготовить своими руками

Между собой дверные полотна соединяются специальными петлями. Для большей надежности лучше использовать три комплекта петель – вверху, внизу и посередине конструкции.

Изготовление двери-книжки не требует особых знаний и навыков. Работа над полотном и монтаж готовой двери имеет свои нюансы, которых следует придерживаться, если хотите, чтобы «раскладушка» прослужила вам как можно дольше.

Межкомнатные двери, складывающиеся пополам: установка в проем

Для того, чтобы качественно собрать и установить дверь-книжку, вам понадобиться дверные полотна, раздвижной механизм, фурнитура, дрель, отвертка, плоскогубцы, рулетка и уровень.

Инструкция по монтажу:

  1. Сперва крепится верхняя направляющая, по которой будет ездить будущая дверь-книжка. Очень важно, чтобы этот рельс был установлен строго горизонтально, для этого нужно воспользоваться водяным уровнем. По краям данного паза ставятся ограничители, они не позволяют двери ударяться об стену.
  2. На дверные полотна крепится бегунки, которые впоследствии нужно вставить в верхнюю направляющую.
  3. Чтобы установить дверь в проем, нужно прижать колесико бегунка на двери и протиснуть его в рельсу.

Прежде чем установить межкомнатные двери, складывающиеся пополам, необходимо подготовить инструменты

После того, как дверь будет установлена, можно приступить к монтажу наличников и оставшейся фурнитуры.

Ручка и замок на двери-книжке врезается как для обычных распашных межкомнатных дверей.

Если двери слишком тяжелые, рекомендуется в пол установить специальный рельс, в который также будет вставляться нижняя часть двери. В этой системе должны быть предусмотрены противопыльные щетки, которые предотвращают скопление пыли на металле.

Дверь-книжка (видео)

Дверь-книжка способна функционировать довольно долгое время, при этом нужно не экономить на фурнитуре и бережно относиться к собранной своими руками конструкции. Нельзя открывать и закрывать «книжку» резкими движениями и не забывать, в какую сторону раскрывается дверь.

Дизайн двери-книжки (фото в интерьере)

openfile.ru

Читать онлайн книгу «Дверь» бесплатно — Страница 1

Магда Сабо

Дверь

Данное издание выпущено в рамках программы «Современная зарубежная литература» Института «Открытое общество. Фонд Содействия» (OSIAF Moscow) при поддержке Центра по развитию издательской деятельности (OSI — Budapest), а также при содействии Фонда «Венгерская книга».

Дверь

Мне редко что-нибудь снится. А если все-таки приснится — вскинусь вся в поту и упаду опять на подушку, дожидаясь, пока уймется сердце, размышляя о всесильной, необоримой магии ночи. В детстве и юности я никогда не видела снов — ни хороших, ни дурных, а под старость накатывают и накатывают волны прошлого, вынося его страшные пугающие сгустки. Потому они и страшны, что спрессованнее, трагичнее пережитого. Наяву ничего ведь со мной не случалось, отчего теперь я с воплем просыпаюсь.

Сны мои в точности повторяют друг друга. Собственно, это всегда один и тот же сон. Стою на нижней площадке у выходной двери с толстыми непробиваемыми стеклами в железном решетчатом переплете, стараясь ее отпереть. Наружи, на улице — машина «скорой помощи». Через стекло вижу зыблющиеся силуэты врача и сестер, их неестественно расплывающиеся лица в радужных ореолах, наподобие луны в тумане. Ключ поворачивается, но замок не открывается, хотя надо как можно скорее впустить их к больной, чтобы не опоздали. Дверь не поддается, несмотря на все мои усилия, будто намертво впаялась в железную раму. Зову за помощь, но никто не отзывается, ни с одного этажа: не слышат. Да и как услышать: мне ни звука не удается издать! Только рот разеваю, словно рыба, вытащенная из воды. Это уже верх ужаса в моем страшном сне: сознание, что не только дверь не повинуется мне, но и язык.

Будит меня обыкновенно мой собственный крик. Я зажигаю свет, пытаясь побороть удушье, которое мучает всегда после такого пробуждения. Вокруг — знакомая обстановка: спальня, семейный фотоиконостас на стене. Мои всевидящие, всепонимающие предки в тугих стоячих воротничках, в шитых серебром доломанах по моде венгерского барокко или бидермейера. Они одни могут засвидетельствовать, сколько раз по ночам сбегала я вниз отпирать, сколько раз думала, вслушиваясь в звуки, которые доносились с притихшей улицы, к шелесту веток, шороху прошмыгнувшей кошки: а что как опять не сумею открыть, не поддастся замок?

Фотографии, они все знают, помнят — особенно то, что я больше всего хотела бы позабыть: случившееся уже не просто во сне. Как однажды, один-единственный раз, не в ночном обескровленном мозгу, а среди самого что ни на есть бела дня, дверь передо мной отворилась; дверь, которую, невзирая ни на что, даже на пожар, никому не открыла бы прятавшая там, за ней свою беспомощность, бедственное свое одиночество. Ключ от того замка доверен был только мне, владелица его полагалась на меня больше, чем на самого Господа Бога. А я в ту роковую минуту как раз и возомнила себя божеством: добрым, здравомыслящим, мудрым и предусмотрительным. Обе заблуждались: она, знавшая меня, и я, зазнавшаяся. Теперь-то, положим, уже все равно, прошлого не воротишь. Так что можете являться, вы, эринии[1], в косынках с красными крестами поверх своих трагических масок, в казенных текстильных ботинках на высоких, как котурны, каблуках; можете становиться в ряд у моей постели со своими карающими снами, этими своими обнаженными обоюдоострыми мечами. Каждый вечер гашу я свет, готовая к вашему приходу, — и, только засну, в ушах уже дребезжит звонок, при звуке которого непостижимый ужас гонит меня к нипочем не открывающимся дверям.

Вероисповедание мое не признает индивидуальной исповеди. Все мы, так или иначе преступая божественные заповеди, каемся в своих прегрешениях устами пастора и получаем отпущение, не вдаваясь в явные и тайные подробности. Но я хочу дать в них полный отчет.

Не Богу, который и без того прозревает мою душу, и не теням, немым свидетелям моих снов и каждого моего часа, а людям. Я не робела в жизни — и так же, не трепеща и не лукавя, надеюсь встретить и свою смерть. Но для этого прежде надо сказать всю правду: это я убила Эмеренц. И пусть хотела ее спасти, а не сгубить, это уже ничего не меняет.

Договор

Когда мы договаривались в первый раз, я все пыталась заглянуть ей в лицо, но она к вящему моему смущению избегала моего взгляда. Стояла передо мной неподвижно, как изваяние, но не выпрямясь, а слегка понурясь — даже лба почти не видно. Я тогда еще не знала, что без платка увижу ее лишь на смертном одре, а до тех пор неизменно будет ходить, точно ревностная католичка или еврейка в субботний день, которой вера запрещает приближаться к Господу с непокрытой головой. Было лето, совсем тепло, и она под лиловеющим закатным небом как-то не смотрелась в своем платке в саду, особенно среди роз. Каждого человека можно уподобить какому-нибудь цветку, и розы с их почти беззастенчивой карминной откровенностью были не той, не ее средой; роза — не целомудренный цветок. Что Эмеренц не такая, я почувствовала сразу, еще ровно ничего о ней не зная и меньше всего — какая же она именно.

Ее сдвинутый на лоб головной платок совершенно затенял глаза, гораздо позже я обнаружила, что они голубые. Неизвестно было и какие у нее волосы, но этого я так и не узнала, пока Эмеренц оставалась Эмеренц. Эти предвечерние минуты очень были важны для нас обеих: надо было решить, принимаем ли мы друг друга. Всего несколько недель, как мы обосновались с мужем на этой квартире, гораздо более просторной, чем прежняя. В той, однокомнатной, мне и не требовалась помощь, чтобы поддерживать порядок, тем более что моя застопорившаяся на десять лет писательская карьера[2] тогда только-только продолжилась. Теперь же, на новом месте, писательство опять стало главным моим занятием со всеми его открывшимися возможностями и бесчисленными, то приковывающими к столу, то гонящими из дома обязанностями. Вот почему я с этой молчаливой пожилой женщиной и стояла в палисаднике. К тому времени стало совершенно ясно: опубликовать наработанное за годы молчания и осуществить остальные замыслы вряд ли удастся, если на кого-нибудь не переложить домашнее хозяйство.

И едва мы сюда перебрались со своей необъятной библиотекой и еле вынесшей переезд ветхой мебелью, как я тотчас взялась подыскивать себе помощницу. Разузнавала у всех кругом, пока наконец одна моя бывшая соученица не сняла с нас этой заботы. Есть, мол, одна женщина, которая вот уже много лет ведет хозяйство у ее сестры, пожилая, но любой молодой стоит. Вот ее можно спокойно рекомендовать, выкроила бы только для нас время. Полная гарантия, что ни мужчин не будет водить, ни курить, дом не спалит и не унесет ничего. Скорее сама принесет, если ей у вас приглянется: страстная охотница дарить. Незамужняя и замужем не была, детей тоже нет, только племянник регулярно ее навещает да какой-то полицейский офицер; всеобщей любовью пользуется в округе. Словом, тепло, уважительно Отозвалась о ней, добавив: Эмеренц еще и консьержка, лицо почти официальное, и в заключение выразила надежду, что и мы ей понравимся, а если уж нет — ни за какие деньги не пойдет.

Начало нашего знакомства было, однако, не очень обнадеживающим. Просьбу мою заглянуть к нам при случае и переговорить Эмеренц встретила довольно нелюбезно. Нашла я ее во дворе того самого дома, где она жила в качестве привратницы, поблизости от нас. Дом ее даже виден был с нашего балкона. Она как раз затеяла большую стирку, совсем на допотопный манер: в эту и без того палящую жару кипятила на открытом огне белье в большом чане, приподымая паркие простыни длинной деревянной веселкой. Пламя озаряло всю ее высокую, крепкую еще, несмотря на возраст, фигуру. Полной ее нельзя было назвать, скорее была она широкая в кости, рослая и мощная, как валькирия, и платок увенчивал голову, что твой шишак. Зайти к нам она согласилась, и вот мы стоим с ней под вечер в саду. Пока она молча слушает мои объяснения, что ей придется у нас делать, мне другое приходит на ум: никогда я не могла принять сравнение лица с озером, встречающееся у романистов прошлого века. И вот в который раз посрамлена в своем недоверии к классикам. Лицо Эмеренц если с чем и можно сравнить, так именно с невозмутимой, незыблемой предутренней водной гладью.

Трудно было понять, насколько ее устраивает мое предложение: ни в месте, ни в деньгах она не нуждалась и всей своей безмолвной позой словно давала понять, что это мне страшно важно ее заполучить. Даже ответ мне дала, не подымая глаз, и на бесстрастной глади ее будто клобуком затененного лица ровно ничего не отразилось. Дескать, мы еще к этому вернемся, пока трудно сказать. Правда, одно из мест, где она работает, ей не по душе: муж и жена пьющие, взрослый сын совсем отбился от рук, родителям не помогает. Но, может, и у нас буянят, пьют… вот если кто заверит, что это не так, можно будет подумать.

— Я на кого попало не стираю, — со всей серьезностью заявила она своим звонким высоким голосом.

Я слушала в тупом удивлении. Впервые вдруг кому-то понадобилось поручительство за нас.

Эмеренц, видимо, давно попала в столицу, потому что лишь мое лингвистическое образование позволило мне угадать по ее произношению, что она откуда-то из моих родных мест. Не с Хайдушага[3] ли, полюбопытствовала я, думая обрадовать ее таким вопросом, но Эмеренц только кивнула: да, из Надори; вернее, из смежной деревни, Чабадуля; но тут же переменила тему, показывая, что не имеет ни малейшего желания об этом распространяться, слишком-де навязчив, неуместен мой интерес. Несловоохотливость ее, как и многое другое, вполне обнаружилась, впрочем, гораздо позже, с годами. Гераклита[4] Эмеренц не изучала, но оказалась поопытнее меня, которая не упускала случая побывать в городе своей юности: устремиться в поисках ушедшего, невозвратного под сень прежних улиц, давнего домашнего очага — и не найти, конечно, ничего. Река былого — где она катила теперь свои воды, увлекая за собой черепки и моей прошлой жизни? Эмеренц была достаточно мудра, чтобы не гнаться за несбыточным. Она свои уцелевшие силы сберегала, чтобы, насколько возможно, сохранить себя для настоящего. Но понимание всего этого пришло ко мне не скоро, оставалось пока в туманном далеке.

Тогда же, впервые услышав два эти названия — «Надори» и «Чабадуль», я только почувствовала, что лучше этого не касаться, тут какое-то табу. Ну что ж, поговорим, коли так, о вещах более конкретных. И я предложила условиться о плате, подумав, что для нее это существеннее: но она и слышать не захотела, сказав, что решит, когда составит себе представление, насколько мы опрятны и аккуратны — какая потребуется работа. Попробует сначала порасспросить — не мою подругу, конечно, она лицо слишком заинтересованное; а уж после зайдет, даже если отзывы окажутся неблагоприятными. Я на минуту заколебалась, глядя ей вслед: старуха явно с причудами; не стоит, пожалуй, и нанимать, лучше будет для нас обеих. Еще не поздно крикнуть: не надо, мол. Я не крикнула. И какую-нибудь неделю спустя Эмеренц опять явилась. Мы, правда, и перед тем встречались на улице, но она только поздоровается и мимо, как бы не желая торопить события; ни навязываться, ни отступать прежде времени. Выйдя на звонок и увидев ее, одетую по-праздничному: в красивом черном шерстяном платье с длинными рукавами, в лакированных туфлях с пряжками — я сразу поняла, что это должно значить, и провела ее в комнаты в полном замешательстве от своего более чем легкого летнего наряда. Будто продолжая только что прерванный разговор, но не сводя взгляда с моих голых плеч, Эмеренц сообщила, что с завтрашнего дня приступает к работе — и к концу месяца сможет сказать, сколько ей платить. Я уж и тому рада была, что хоть муж в жилете и при галстуке, его, по крайней мере, не в чем упрекнуть. Он и в тридцатиградусную жару не изменял своим приобретенным еще в Англии довоенным привычкам. Рядом с ними я выглядела представительницей какого-то более примитивного, малоразвитого племени, которой они, будто по обоюдному соглашению, желали показать, как приличествует держаться и одеваться человеку цивилизованному. Да, уж если кто походил на Эмеренц по части соблюдения принятых норм, так это мой муж. Может, потому и не могли они долго сблизиться по-настоящему друг с дружкой.

Эмеренц подала руку ему, потом мне, хотя по возможности избегала рукопожатий. Бывало, протяну ей руку, а она отстранит нетерпеливым движением, будто отгоняя муху. Но в тот вечер не мы ее «нанимали», это было бы против ее правил, а она с нами ударила по рукам. И уходя, пожелала доброй ночи «хозяину». Тот только посмотрел недоумевающе ей вслед: трудно было бы на целом свете найти кого-нибудь, к кому так не подходило это прекрасное в общем слово. Немало времени прошло, прежде чем он, несколько привыкнув к новому своему прозванию, стал на него откликаться, хотя иначе она никогда к нему и не обращалась.

Соглашение наше не устанавливало продолжительности ее рабочего дня, равно как точного времени прихода и ухода. Иногда мы целый день ее не видели, только в одиннадцать вечера заявится; но тогда уж, не заглядывая к нам в комнаты, до рассвета будет прибираться на кухне и в чулане. Или на полтора суток лишит нас душа, замочив в ванне ковры. Непредсказуемые ее появления отличались зато редкостной производительностью. Старуха двигалась безостановочно, как робот, не щадя себя ворочала неподъемную мебель — нечто сверхчеловеческое чудилось в ее почти устрашающей силе и работоспособности, тем более что и не было прямой нужды брать столько на себя. Видимо, в работе находила она единственное удовлетворение и, не умея ничем иным занять себя в свободные часы, отдавалась ей целиком. И все, что ни делала, снуя по квартире, выполняла она безукоризненно — и по большей части молча. Не только что не болтая или приставая, но прямо-таки избегая лишних слов. Эмеренц оказалась требовательнее, чем я ожидала. С нас спрос был велик; но велика была и отдача. Если ждали гостей или неожиданно приходил кто-то, она неизменно предлагала свои услуги, которые я, правда, большей частью отклоняла, не желая в нашем дружеском кругу выдавать, что я в собственном доме не хозяйка. Ибо хозяином в глазах Эмеренц слыл только муж; меня же она вообще никак не называла: ни «сударыней», ни «госпожой писательницей» — не могла найти подходящего обращения, пока окончательно не определила для себя, кто я, какое место занимаю в жизни. И понятно: без ясного представления не может быть и точного обозначения.

Эмеренц являла собой пример совершенства решительно во всем, иногда, к сожалению, просто-таки подавляя меня своим абсолютным превосходством и отвергая все мои робкие попытки поблагодарить, недвусмысленно давая понять: не нуждаюсь ни в каком одобрении. Нечего, мол, ее хвалить, сама прекрасно отдает себе отчет в своих достоинствах. Ходила всегда в вылинявшем будничном платье, на работе надевая передник; в черном — только в исключительных случаях и по праздникам. Бумажных носовых платков не любила, употребляя туго, до хруста накрахмаленные полотняные. И я была донельзя счастлива, сделав открытие, что и у нее свои слабости есть. Например, без всякой видимой причины впадет вдруг во мрак, часами не отвечая ни на какие вопросы. А при первом ударе грома и вспышках молнии бросала все и без всяких объяснений бежала домой: страшно боялась грозы.

— Старая дева, не может без причуд, — делилась я с мужем.

— Это не причуда, это что-то другое, — качал он головой. — Напугана, как видно, на всю жизнь; только не говорит, чем. Считает, что нас это не касается. Ведь мы о ней и не знаем толком ничего. Разве она хоть что-нибудь рассказывала о себе? Вспомни-ка. Эмеренц — не из болтливых.

Больше года она уже проработала у нас, когда пришлось однажды попросить ее получить за меня посылку, которую должны были доставить. Муж занят был, принимал экзамены, меня только в тот день мог принять зубной врач. Я прикнопила к двери записку для рассыльного, куда и кому в наше отсутствие отнести посылку, и побежала к Эмеренц, позабыв ей сказать, пока она у нас убирала. Она только что ушла, нескольких минут не прошло. Постучалась к ней — никакого ответа, хотя за дверью слышно было какое-то копошение. Ничего удивительного, впрочем: дверь у нее всегда бывала закрыта, к этому все привыкли. Не успеешь «Отче наш» прочесть после ее ухода, уже запрется у себя на все запоры. Я крикнула: откройте, мол, спешу очень, хочу вам что-то поручить. Ответом было по-прежнему молчание. Но стоило сильнее подергать за дверную ручку, как Эмеренц выскочила — с таким видом, будто вот-вот меня ударит. Захлопнула за собой дверь да еще прикрикнула: что это я ее беспокою в нерабочее время, не было такого уговора! Я стояла вся красная от этого незаслуженного крика. Уж если она по какой-то неведомой причине оскорблена тем, что дерзнули вторгнуться в ее территориальные воды, могли бы и потише объясниться. Запинаясь, выдавила я свою просьбу. Она ждала, глядя на меня в упор такими глазами, точно я сейчас всажу в нее нож. Ну хорошо. Нет так нет. С кратким «до свиданья» я повернулась и пошла, отзвонила врачу и после ухода мужа осталась ждать рассыльного, не находя себе ни места, ни занятия. Даже чтение не помогало. Одно вертелось на уме: что я такого сделала, какую неловкость допустила? Откуда этот страстный, вызывающе враждебный тон, совсем не свойственный ей, обычно такой сдержанной, почти сухо официальной?..

Муж в обычное свое время не вернулся, остался после экзамена с классом, и в довершение всего посылку вообще не принесли. Я долго прождала одна и как раз перелистывала какой-то альбом с репродукциями, когда раздался звук поворачиваемого в двери ключа. Но привычных приветственных слов, которые возвещали о приходе мужа, не последовало. Это была Эмеренц, видеть которую в этот малоприятный вечер я вовсе не жаждала. «Успела, значит, поостыть. Пришла теперь прощения просить», — подумала я. Но она, не заглянув ко мне, повозилась на кухне и без единого слова удалилась, щелкнув замком. По возвращении мужа я вышла на кухню за нашим всегдашним ужином — кефиром — и обнаружила в холодильнике блюдо с поджаренными цыплячьими грудками, которые были предварительно нарезаны — и с высокопрофессиональной, прямо-таки хирургической тщательностью вновь составлены из ломтиков. На другой день хотела я возвратить вымытое блюдо — с благодарностью за примирительное подношение. Но она не только никакого «пожалуйста» или «на доброе здоровье» не сказала, но и само блюдо отказалась взять. Так оно до сих пор у меня. А когда много позже я по телефону стала домогаться, где же обещанная посылка, из-за которой пришлось бесполезно проторчать дома целых полдня, обнаружилось, что она в чулане под нижней полкой! Эмеренц принесла ее вместе с цыпленком, продежурив перед тем у ворот до прихода рассыльного и передав в точности мое поручение. Положила — и удалилась молчком. Это происшествие послужило для нас важным предупреждением, и я после не раз себе напоминала: Эмеренц немножко того, надо считаться со своеобразным складом ее ума.

В этом меня еще больше укрепили разные слухи; особенно — услышанное от одного из жильцов ее дома, налогового инспектора, который на досуге занимался еще и разными поделками, слывя у соседей толковым умельцем, мастером на все руки. По его рассказу, сколько он там ни живет, побывать у Эмеренц еще никому не удавалось; дальше площадки перед дверью она никого не пускает и сердится, если ее неожиданно вызовут за чем-нибудь. Кошку свою тоже не выпускает, держит взаперти. Слышно иногда мяуканье из-под двери; но внутрь не заглянешь. Даже на окнах ставни, которые она никогда не открывает. Кто ее знает, что уж у нее там, в квартире, какие ценности, кроме кошки, только закрываться вот так — не лучший, во всяком случае, способ их хранить, как раз и может навести на подозрения. Возьмут еще да и убьют в один прекрасный день… Далеко никуда не уходит, разве кого из знакомых проводит в последний путь; но и с похорон летит стремглав домой, будто опасность какую предотвратить. Так что не надо особо обижаться, если не пускает; она вон и собственного племянника, Йожи, сына ее младшего брата, и того подполковника, в холле перед дверью принимает — и летом, и зимой. Те уже давно усвоили, что дальше им тоже хода нет и только посмеиваются; привыкли.

Составлялся довольно мрачноватый портрет, и мне только еще больше стало не по себе от этого рассказа. Как это можно вынести такое затворничество?.. И если уж кошку держать, почему же совсем не выпускать бедное животное?.. Там ведь у них огороженный палисадник. И я продолжала считать Эмеренц не вполне нормальной, пока не услышала от ее преданной обожательницы, вдовы одного лаборанта, Адельки, целую эпически обстоятельную историю. Оказывается, самая-самая первая кошка Эмеренц, ярая охотница, сильно поубавила когда-то число голубей у одного разводившего их жильца, который в войну переехал к ним в дом. И он взял и радикальнейшим образом это пресек. Когда Эмеренц стала объяснять, что кошки — не университетские профессора, слов красивых не понимают и даже сытые будут охотиться, такой уж, к сожалению, нрав у них, он без дальних разговоров, даже не попросив держать неугомонную охотницу дома, поймал ее и повесил прямо у хозяйки на двери. И еще форменную нотацию прочел Эмеренц, замершей по возвращении у окоченевшего трупа. Вынужден, мол, своими средствами положить конец покушениям на единственный гарантированный источник дохода и пропитания для семьи.

Молча вынула Эмеренц кошку из проволочной петли — он, душегуб, не веревкой, а проволокой удавил ее (ужасное зрелище — этот труп с разинутой пастью!) — и закопала в палисаднике; но, как на грех, прямо в свежей еще могиле г-на Слоки, которого не успели перезахоронить. Ее из-за этого даже в полицию вызывали, кошкодав донес; но, к счастью, замяли дело. Все эти меры не пошли, однако, голубятнику впрок. С Эмеренц ему так и не удалось разругаться по-настоящему, та его просто перестала замечать и по домовым, жилищным надобностям сносилась с ним через мастера-умельца, как через парламентера. Голубей же словно какая-то зловещая солидарность потянула за собой: один за другим стали дохнуть. Опять явилась полиция: теперешний подполковник, который навещает Эмеренц, тогда еще младший лейтенант. Владелец голубей обвинил ее, будто она их травит. Вскрытие, однако, этого не подтвердило, никакой отравы в желудках птиц не нашли. Районный ветврач установил, что гибнут они от какого-то неизвестного вируса, так что нечего зря беспокоить соседей и власти.

И тогда весь дом восстал против кошачьего палача. Муж и жена Бродаричи, самые уважаемые жильцы, подали в совет жалобу на то, что постоянное воркование не дает спать по утрам; умелец заявил, что голуби весь балкон ему загадили; инженерша — что у нее из-за них аллергия. Все жаждали серьезного наказания, настоящей кары за повешенную кошку. Но совет к общему разочарованию ограничился лишь строгим предупреждением голубятнику вместо того, чтобы обязать распустить свою стаю.

Однако не замедлила и кара. На вновь приобретенных голубей напал тот же загадочный вирус. Голубятник опять попытал удачи в полиции. Но на этот раз вместо экспертизы младший лейтенант просто крепко его отругал: мы, мол, и так заняты по горло, не до ваших кляуз дурацких. И тот наконец сделал для себя вывод: предал Эмеренц через дверь вечному проклятию и, расправясь напоследок — уже тайком — с ее новой кошкой, вымелся со своими голубями в зеленую пригородную зону. Но и после все донимал оттуда Эмеренц анонимными поклепами. Она же с таким здравым незлобливым юмором воспринимала его подвохи, что и совет, и полицию к себе расположила. Там привыкли, что ее персона особенно притягательна для кляузников, как вон для молний — магнитная гора, и не давали наветам хода. Все, вплоть до начинающих инспекторов, просто складывали, махнув рукой, в досье одну анонимку за другой, сразу, по излюбленным словечкам, кудряво-обстоятельной манере изъясняться, узнавая голубятника. Изредка кто-нибудь и заглянет к ней, но просто так, кофе выпить, поболтать. А быстро повышаемый в звании подполковник — тот прямо повадился в гости к ней ходить. И когда назначат к ним в отделение новенького, тут же приведут познакомить; она поджарит колбасы, блинчиков напечет или пышечек соленых, кто что любит; расспросит, если тот из провинции, про его деревню, деда-бабку, про оставленную семью. Они уж и не передавали ей всего, что писали на нее, зачем попусту раздражать: что евреев якобы вылавливала и выдавала в войну, а сейчас тайный передатчик прячет, шпионские сведения американцам передает — и вдобавок скупает и укрывает краденое. Собственно, только после Аделькиного рассказа я успокоилась. И уж окончательно, когда — из-за потерянного удостоверения личности — пришлось зайти в полицию. Мимо как раз проходил подполковник и, услыхав имя и адрес, которые я диктовала, предложил посидеть у него, пока заполняется новое удостоверение. Я думала, с книгами моими знаком, поэтому так предупредителен, но ошиблась. Его интересовала только Эмеренц: она ведь, кажется, теперь у нас работает; как поживает, что поделывает? И как там дочка ее племянника (о существовании которой я и понятия не имела), вернулась ли из больницы домой?..

Наверное, поначалу я просто боялась Эмеренц. Больше двадцати лет пользовались мы ее услугами, но в первые пять не требовалось никаких особо точных инструментов, чтобы измерить расстояние, на которое она подпускала нас к себе. Я легко схожусь с людьми, охотно вступаю в разговор даже с незнакомыми. Эмеренц же хорошо, если два слова проронит, и то самых необходимых. Вечно ей некогда, обязательно у нее, поглощенной своей прямой, на совесть исполняемой работой, найдутся и другие планы и дела, которые занимали весь ее день без остатка. К ней на площадку, как на телекс стекались все новости, обо всем узнавала она первая, даром что никого не пускала за порог: о скандалах и смертях, о катастрофах и радостных событиях. Особое удовлетворение доставляло ей ходить за больными. Чуть не каждый день попадалась она мне на улице с большой миской под крышкой; я сразу понимала: еду кому-то несет, о ком толкуют, что совсем без сил, хорошо бы подкормить. Непременно приметит, где в ней нужда. Что-то такое от нее исходило, располагавшее к откровенности, и с ней делились, даже не рассчитывая на взаимность; зная, что ничего, кроме уже известного или банальных общих мест не получат в ответ. Политикой она не интересовалась, искусством и того меньше, в спорте не разбиралась — и сплетни о супружеских изменах выслушивала, воздерживаясь от собственных суждений. Охотнее всего обсуждала виды на погоду, поскольку ее отлучки на кладбище впрямую зависели от того, не соберется ли гроза, чего она, как сказано, боялась смертельно.

Погода, впрочем, не только влияла на эти, так сказать, общественные обязанности. Она определяла и все ее осенне-зимнее времяпрепровождение. Ибо тут уже ее прямым врагом становились осадки. Снег она бралась убирать, например, почти по всей улице; даже последние известия послушать не оставалось времени, разве что поздно ночью или ранним утром. Погоду, правда, можно было узнавать и по звездам. Она их отлично знала, многие даже по названиям, слышанным от стариков. Блеск их, яркий или притуманенный, позволял ей угадывать даже такие природные изменения, которые не всегда успевал предсказать и метеопрогноз. Перед целыми одиннадцатью домами подряжалась она чистить тротуары и, выходя на уборку, преображалась до неузнаваемости. Вместо начищенных до блеска туфель — резиновые сапоги и на самой навернуто все, что только можно; прямо как огромная тряпичная кукла. В снежные зимы она, казалось, вообще днюет и ночует на улице, совсем не ложась, как прочие смертные. Так оно, собственно, и было, такой предмет обстановки, как кровать, у нее, в сущности, отсутствовал. Умывшись, переодевшись, присядет просто на крохотное канапе, прозываемое «гнездышком влюбленных». Так и дремлет: мол, только в сидячем положении отдыхает — и спина ныть перестает. А лежа сразу нападает слабость и начинает кружиться голова.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

www.litlib.net

Книга: ДВЕРЬ . Стр: 1 Автор: Стивен Кинг из раздела: Ужасы.

Книга ДВЕРЬ Автор Стивен Кинг читать бесплатно. Стр 1 Раздел Ужасы

Добавить в избранное

Стивен КИНГ (США) ДВЕРЬ Мы с Ричардом сидели у меня на веранде, выходящей к песчаным дюнам на берегу залива. Дымок от его сигары лениво струился в воздухе, отгоняя москитов на почтительноерасстояние. Вода была спокойного зеленовато-голубого цвета, небо — по-настоящему темно-синее. Приятное сочетание. — Значит, ты — дверь, — задумчиво повторил Ричард. — Ты уверен, что убил парнишку, тебе все это не приснилось? — Нет, не приснилось. И не я убил его. Я же сказал. Это сделали они. Я дверь. — Ты закопал его? — со вздохом спросил Ричард. — Да. — Запомнил где? — Да. — Я полез в нагрудный карман и достал сигарету. Руки, перевязанные бинтами, с трудом повиновались. Они противно зудели. — Если хочешь посмотреть, придется пригнать багги. Это по песку не покатишь. — Я похлопал по своей каталке. Свой багги с широкими, как подушки, шинами Ричард сделал из «фольксвагена» модели 1959 года. На нем он собирал прибитые к берегу деревья. Попыхивая сигарой, он смотрел на залив, — Не сейчас. Расскажи-ка мне еще раз. Я вздохнул и попытался зажечь сигарету. Он забрал у меня спички и зажег сам. Я дважды глубоко затянулся. Пальцы нестерпимо зудели. — Ладно, — сказал я. — Вчера вечером часов в семь я сидел здесь, смотрел на залив и курил, вот как сейчас, и… — Начни с самого начала, — попросил он. — С начала? — Расскажи мне о полете, Я покачал головой. — Ричард, мы уже об этом сотни раз говорили. Ничего нового… — Постарайся вспомнить, — сказал он. — Может быть, вспомнишь сейчас. — Ты думаешь? — Вполне возможно. А как закончишь, поедем искать могилу. — Могилу, — повторил я. В этом слове был какой-то коварный, страшный смысл, непонятный и мрачный; загадочнее даже, чем тьма того грозного океана, по которому мы с Кори плыли тогда, пять лет назад. Тьма, тьма, тьма. Под бинтами мои новые глаза слепо таращились в окутывавшую их темноту… …На орбиту нас вывела мощная ракета-носитель. Мы сделали виток вокруг Земли, проверяя работу всех систем корабля, и затем взяли курс на Венеру. Далеко остался сенат, все еще взбудораженно обсуждавший, целесообразно ли и дальше тратить такие средства на космические исследования, и руководство НАСА, неустанно молившееся, чтобымы хоть что-нибудь нашли. Что угодно, но лишь бы нашли. — Неважно что, — любил говаривать, слегка подвыпив, Дон Ловинджер, руководитель программы «Зевс». — У вас есть все, что надо: новейшее оборудование, плюс пять мощнейших телекамер и отличный телескоп с миллионом всяких линз и фильтров. Найдите золото или платину. А лучше всего каких-нибудь симпатичных глупеньких синих человечков, которых мы могли бы изучать, заставить на себя работать, и над которыми чувствовали бы свое превосходство. Найдите все, что угодно. Кори и я горели желанием оправдать, если удастся, эти надежды. До сих пор исследования открытого космоса не принесли никаких ощутимых результатов. Начиная с Бормана, Андерса и Ловелла, слетавших в 68-м к Луне и обнаруживших пустынный малопривлекательный мир, похожий на грязный песчаный пляж, и кончая Маркеном и Джаксом, высадившимися десятилетия спустя на Марсе только затем, чтобы увидеть перед собой бесплодную пустыню, покрытую смерзшимся песком и цепляющимися за жизнь лишайниками, — все наши свершения были сплошной неудачей, стоившей миллиарды. Были и жертвы: Педерсон и Лидерер, оставшиеся навечно летать вокруг Солнца после того, как внезапно отказали сразу все системы корабля. Джон Дейвис, чья небольшая орбитальная станция по «счастливой» случайности — один шанс из тысячи — была пробита метеоритом. Да, исследования почти не продвинулись вперед. Похоже, полет к Венере мог стать нашей последней возможностью заявить о себе. Прошло шестнадцать дней полета. Мы наблюдали, как Венера из звезды вырастает в круг размером с хрустальный шар для гадания; перекидывались шуточками с центром управления в Хантсвилле, слушали записи Вагнера и «Битлз», следили за ходом автоматизированных экспериментов, охватывавших практически все — от измерений солнечноговетра до проблем навигации в открытом космосе. Дважды проводили корректировку траектории полета, в обоих случаях минимальную. А на девятый день Кори пришлось выйти из корабля и долбить по выдвижной АДК, пока она не заработала. Ничего особенного больше не произошло, пока… — АДК? — переспросил Ричард. — Это еще что? — Антенна для дальнего космоса. Эксперимент, который так и не удался. Мы передавали в эфир высокочастотные импульсы в надежде на то, что кого-нибудь угораздит их принять, — я потер пальцы о брюки, но это не принесло облегчения — наоборот, зуд еще больше усилился, — Видишь ли, это что-то вроде радиотелескопа в Западной Виргинии, который принимает сигналы из космоса. Только мы не принимали, а передавали, в основном на дальние планеты: Юпитер, Сатурн, Уран. Но если там и есть разумные жители, как раз тогда они, видимо, все, как один, крепко спали. — Из корабля выходил только Кори? — Да. И если он принес с собой какую-нибудь межзвездную чуму, телеметрия ее не обнаружила. — Тем не менее… — Не в этом дело, — рассердился я, — Важно только то, что происходит здесь и теперь… Вчера вечером они убили парнишку, Ричард, Поверь, это было просто ужасно… — Рассказывай дальше, — попросил он. Я глухо рассмеялся: — Что рассказывать? Наконец мы вышли на эксцентрическую орбиту. Она была вытянутой и постепенно приближалась к поверхности планеты, Триста двадцать к двадцати шести милям — это на первом витке. На втором апогей был еще выше, а перигей ниже. Мы облетели Венеру, как и планировалось, четыре раза. Рассмотрели ее как следует. Отсняли больше шестисот слайдов и бог знает сколько кинопленки. Облачный покров состоит в равных пропорциях из метана, аммиака, пыли. Сама планета напоминает Большой Каньон в аэродинамической трубе. Кори рассчитал, что скорость ветра у поверхности около 600 миль в час. При спуске наш зонд непрерывно пищал, а потом, взвизгнув, умолк. Мы не увидели ни растительности, ни каких-либо признаков жизни, Спектроскоп показал лишь незначительные залежи полезных ископаемых. Вот тебе и Венера. Нет ничего, и хоть ты лопни. Только страх. Словно летаешь вокруг дома с привидениями в открытом космосе. Знаю, это уже не из области науки, но поверь, у меня внутри все переворачивалось от страха до тех пор, пока мы оттуда не убрались. Она не похожа на Луну. И Луна пустынна, но она какая-то… ну, словом, дезинфицированная, что ли. Мир. открывшийся нам, совершенно не похож на все, к чему мы привыкли. Может, и к лучшему, что Венера скрыта от нас облаками. На вид она словно обглоданный череп, точнее, пожалуй, не скажешь. На обратном пути мы узнали, что сенат решил вдвое сократить ассигнования на космические исследования. Кори еще тогда сказал что-то вроде: «Ну вот, Арти, похоже, опять будем заниматься метеорологией». А я так даже немного обрадовался. Может быть, нам и правда не стоит соваться куда не следует. Двенадцать дней спустя Кори погиб, а я стал калекой на всю жизнь. Трагедия случилась при спуске: запутался парашют. Вот они, маленькие превратности судьбы! Мы пробыли в космосе больше месяца, летали так далеко, как никто до нас не летал, и все закончилось катастрофой только потому, что какой-то малый торопился выпить кофе и не расправил несколько строп. Падение было тяжелым. Один вертолетчик рассказывал, что корабль был похож на падающего с неба огромного младенца, за которым тащилась пуповина. От удара я сразу потерял сознание. Очнулся, когда меня несли по палубе «Портленда». Они не успели даже свернуть красную ковровую дорожку, по которой нам предстояло бы пройти. Я истекал кровью. Окровавленного, меня быстро несли в лазарет по этой самой дорожке, по сравнению со мной уже не казавшейся такой красной… — Два года я провалялся в госпитале. Мне дали почетную медаль, кучу денег и эту каталку. Еще через год я перебрался сюда. Люблю смотреть, как взлетают ракеты. — Знаю, — сказал Ричард и, помедлив, попросил: — Покажи мне руки. — Нет. — Ответ получился поспешным и резким. — Нельзя позволять им смотреть. Я же тебе говорил. — Но ведь прошло целых пять лет. Почему же именно теперь? Ты можешь мне объяснить? — Не знаю я1 Не знаю! Что бы это ни было, но у этой дряни, видимо, просто длительный инкубационный период. И потом, кто может утверждать, что я подцепил ее там? Если нужно, я покажу тебе руки, — мне нелегко далось это обещание. — Но только в том случае, если это действительно будет нужно. Ричард поднялся и взял трость. Казалось, он постарел и осунулся. — Схожу за багги. Поедем искать мальчишку. — Спасибо, Ричард. Он пошел к изъезженной грунтовой дороге, ведущей к его хижине. Ее крыша виднелась из-за Больших дюн, протянувшихся почти вдоль всего острова. У мыса по ту сторону залива небо стало мрачного темно-фиолетового цвета, и до меня донеслись едва слышимые раскаты грома. Я не знал, как звали мальчика, просто время от времени перед закатом я видел его бредущим вдоль берега с ситом под мышкой. Он был почти черным от загара и одет тольков потертые обрезанные джинсы. На дальней стороне острова есть общественный пляж, и, терпеливо просеивая песок в поисках мелких монет, предприимчивый молодой человек в удачный день может набрать там долларов пять. Иногда я махал ему рукой, и он махал мне в ответ; оба мы разные, чужие друг другу люди, и в то же время — земляки, постоянные жители этих мест на фоне толпы не считающих деньги, разъезжающих в «кадиллаках» шумных туристов. Думаю, он жил в маленькой деревушке, теснившейся вокруг почты в полумиле от моего дома. Когда он появился в тот вечер, я уже около часа неподвижно сидел на веранде, наблюдая за берегом. Перед этим я снял бинты. Зуд был нестерпимым, и всегда становилось легче, когда они могли смотреть сами. Это ни с чем не сравнимое ощущение: будто я — слегка приоткрытая дверь, и через нее они заглядывают в мир, который ненавидят и которого боятся. Но хуже всего было то,что и я видел как они. Представьте, что ваше сознание перенесено в тело обычной мухи, и эта муха смотрит вам же в лицо тысячью своих глаз. И тогда вы, возможно, поймете, почему я бинтовал себе руки, даже когда рядом не было никого, кто бы мог их увидеть. Все началось в Майами. Я ездил туда на встречу с Крессуэллом, контрразведчиком. Раз в год он устраивает мне проверку — как и всякий, кто как-то связан с космосом, я в свое время имел доступ к секретным материалам. Не знаю, что уж он выискивает; может, бегающие огоньки в глазах или алый знак у меня на лбу. Бог знает, к чему все это. У меня и так до неприличия большая пенсия. Мы с Крессуэллом сидели у него в гостинице на террасе, что-то пили и обсуждали будущее нашей космонавтики. Было около трех часов дня. Вдруг мои пальцы стали зудеть. Это произошло мгновенно, как будто включили ток. Я пожаловался Крессуэллу. — Ну что, все-таки подцепили какую-то дрянь на своем паршивеньком островке? — усмехнулся он. — Может быть, дотронулись до ядовитого плюща? — Да у нас на Ки-Каролайн, кроме карликовой пальмы, ничего не растет, — ответил я. — А что, если причина в другом и ей уже не один год? Позже вечером я, как обычно, подписал все тот же знакомый документ («Настоящим удостоверяю, что я не получал, не передавал и не разглашал информацию, которая могла бы…») и отправился назад на остров. У меня старенький «форд», оборудованный тормозами и акселератором с ручным управлением. Я люблю эту машину, потому что чувствую себя в ней самостоятельным. Обратный путь предстоял довольно долгий. Когда я свернул с шоссе N 1 на дорогу, ведущую к острову, я едва не сходил с ума — руки нестерпимо чесались. Если вы знаете, как заживает глубокая рана или швы после операции, то поймете, какой страшный зуд я тогда испытывал. Такое ощущение, словно какие-то живые существа копошатся у тебя внутри и ковыряют твою кожу, чтобы выбраться наружу. Солнце почти зашло, и я внимательно осмотрел руки в тусклом свете приборного щитка. Кончики пальцев теперь покраснели. Чуть-чуть повыше подушечек на пальцах, где обычно бывают мозоли, если играешь на гитаре, появились правильные красные кружочки. Раздражение оказалось и между суставами на двух других фалангах каждого пальца,Я прижал пальцы правой рукой к губам и тут же отдернул с внезапно появившимся отвращением. Безотчетный цепенящий ужас перехватил мне горло. Кожа в красных кружочках была горячей и воспаленной, она стала мягкой, как гнилое яблоко. Оставшуюся часть пути я все пытался убедить себя, что и впрямь дотронулся до ядовитого плюща. Но вместе с тем меня преследовала и другая ужасная мысль. Когда-то давно, в детстве, у меня была тека, которая последние десять лет своей жизни провела взаперти в одной из комнат верхнего этажа. Еду ей носила моя мать, и нам было запрещено даже говорить о ней. Позднее я узнал: у нее была болезнь Хансена — проказа. Добравшись домой, я позвонил доктору Фландерсу, но вместо него застал секретаршу. Доктор Фландерс уехал на рыбалку, но если у вас что-то срочное, доктор Балленджер… — Когда вернется доктор Фландерс? — Самое позднее завтра во второй половине дня. Это вас..,? — Конечно, Я медленно нажал на рычаг, а потом набрал номер Ричарда. Подождав гудков десять, я положил трубку. Потом посидел еще немного, раздумывая, что делать дальше. Зуд усилился. Я подкатил кресло к книжному шкафу и достал потрепанную медицинскую энциклопедию, которая хранилась у меня с незапамятных времен. Но то, что я прочитал, привело меня в бешенство: у меня могло быть все, что угодно, или ничего. Я откинулся назад и закрыл глаза. Я слышал, как тикают старинные корабельные часы на полке у противоположной стены; высокий, пронзительный свист реактивного лайнера на пути к Майами; слышал свое ровное дыхание. Я по-прежнему смотрел в книгу. Осознание происходящего пришло постепенно и затем обрушилось на меня с устрашающей стремительностью: мои глаза были закрыты, но я продолжал смотреть в энциклопедию. Передо мной было безобразное смазанное и перекошенное, но при этом вполне знакомое изображение книги. И смотрел на нее не я один. Я быстро открыл глаза, чувствуя, как сжалось сердце. Ощущение постороннего присутствия немного отступило, но не совсем. Я смотрел в книгу и своими собственными глазами видел там, естественно, самые обычные буквы и таблицы, и в то же время я видел ее другими глазами и в ином ракурсе. И видел я даже не книгу, а какой-то чужеродный предмет, нечто отвратительное и зловещее. Я медленно поднял руки к лицу, с ужасом заметив, что моя комната изменилась, словно в кошмарном сне. Я вскрикнул. Сквозь трещины на пальцах смотрели глаза, И я видел, как эти трещины расширяются и плоть послушно отступает, повинуясь упрямому стремлению глаз протиснуться на поверхность. Однако не это заставило меня вскрикнуть. Я взглянул на себя и увидел чудовище. Багги спустился с холма, и Ричард остановил его перед верандой. Мотор ревел и отрывисто тарахтел. Я спустил каталку с крыльца по специальной дорожке справа от ступенек, и Ричард помог мне забраться в машину. — Ну что ж, Артур, — сказал он, — показывай дорогу. Куда поедем? Я показал на берег, где у воды кончается гряда Больших дюн. Ричард кивнул. Задние колеса подняли тучу песка, и мы тронулись. Обычно я успевал еще подшутить над тем, как Ричард водит машину, но сегодня было не до того. Меня переполняли другие мысли и чувства: им не нравилась темнота, и я ощущал, как они напрягаются, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь бинты, чувствовал, как они хотят заставить меня снять повязки. С ревом подпрыгивая, багги мчался по песку к воде, и казалось, мы просто перелетаем с одной дюны на другую. Слева, окруженное кровавым ореолом, садилось солнце. Впереди, со стороны залива, на нас двигались грозовые тучи. То и дело поверхность воды озарялась раздвоенными молниями. — Направо, — сказал я. — Возле вон того навеса. Подняв веером песок, Ричард остановил багги рядом с прогнившим навесом, обернулся и достал лопату. Увидев ее, я вздрогнул. — Где? — спокойно спросил он, — Вот здесь, — показал я ему, Он вылез и медленно зашагал по песку к указанному месту, на секунду задумался и воткнул лопату в песок. Мне показалось, копал он очень долго. Песок, который он перебрасывал через плечо, был тяжелым и влажным. Тучи еще больше потемнели и сгустились, отбросив тень на воду, которая, отражая зарево заката, горела яростным беспощадным огнем. Задолго до того, как он перестал копать, я уже знал, что там ничего нет. Они успели перепрятать тело. Вчера я не забинтовывал руки. Значит, они могли видеть… и действовать. Если они сумели использовать меня для убийства, они могли и перепрятать тело с моей помощью, даже когда я спал. — Мальчишки нет, Артур, — он бросил грязную лопату в багги и устало опустился на сиденье. Надвигавшаяся буря разбрасывала по песку бегущие серповидные тени. Ветер усилился и зашуршал песчинками о ржавый кузов нашего багги. Я чувствовал зуд в пальцах. — Они использовали меня, чтобы убрать его отсюда, — мрачно сказал я. — Они побеждают, Ричард. Раз за разом дверь открывается все шире. Случается по сотне раз на день — словно очнувшись, вдруг понимаю, что стою перед каким-нибудь очень знакомым предметом: лопаткой для мази, фотографией или просто банкой с фасолью. Мои руки вытянуты, и я показываю им эти предметы и сам вижу их, как они — как непристойность, нечто искаженное и нелепое… — Артур, — перебил он. — Артур, перестань. Перестань, — в померкшем свете я видел его печальное от сочувствия лицо. — Ты говоришь, что где-то там стоял. Ты говоришь, они заставили тебя убрать отсюда тело. Но, Артур, ты же не можешь двигаться. У тебя же ноги парализованы. — И эта штуковина сама не двигается, — я коснулся приборной панели. — Но ты садиться за руль, и она едет. Ты мог бы заставить ее и убивать. А вот она, даже если бы хотела, не сможет тебя остановить, — мой голос едва не срывался до истерики. — Я для них дверь в нашу жизнь, неужели ты не понимаешь? Это они убили мальчишку! Это они перепрятали тело! — Думаю, тебе следует посоветоваться с врачом, — спокойно ответил он. — Поедем домой, Я звонил Мод Харрингтон, когда брал багги. Второй такой сплетницы я не встречал во всем штате. Я спросил, не слыхала ли она, что у кого-нибудь мальчишка не вернулся вчера вечером домой, Она сказала, что нет. — Но он должен быть из местных! Должен! Он потянулся к зажиганию, но я остановил его. Он обернулся ко мне, и я начал разматывать бинты. Со стороны залива послышались глухие раскаты грома. Я не пошел к доктору и не стал перезванивать Ричарду. В течение следующих трех недель я не выходил из дома, не перебинтовав руки. Три недели я тщетно надеялся, что все это пройдет. Глупо, согласен. Будь я нормальным, здоровым человеком, которому для передвижения не нужна никакая каталка, будь у меня обычная профессия и нормальнаяработа, я бы, наверное, пошел к доктору Фландерсу или к Ричарду. Я, вероятно, пошел бы к ним, если бы меня не преследовали воспоминания о моей тетке, избегаемой всеми, Постепенно я стал понимать их. Их неведомый разум. Я, собственно, никогда не задумывался, как они выглядят и откуда взялись. Это оставалось загадкой. Я был для них дверью и окном в наш мир. Той информации, которую я получал взамен, было вполне достаточно, чтобы почувствовать их отвращение и страх, чтобы понять: их мир совсем не похож на наш. Вполне достаточно, чтобы ощутить их слепую ненависть. Но они по-прежнему наблюдали. Их плоть вросла в мою. Я стал понимать, что они используют меня, фактически управляют моими действиями, В тот момент, когда появился мальчик и, как обычно, мимоходом помахал мне рукой, я уже было совсем решился позвонить Крессуэллу. Ричард прав в одном… Теперь и я уверен — то, что со мной происходит, началось где-то далеко от Земли, возможно, во время того рокового полета к Венере. Мои руки потянулись к мальчишке, и тут я вспомнил, что не забинтовал их. В сумеречном свете уходящего дня я видел, как большие, широко раскрытые глаза пристально рассматривали мальчика. Как-то раз я ткнул в один из них кончиком карандаша, и тут же нестерпимая боль пронзила мне руку. Глаз же, казалось, уставился на меня с бессильной ненавистью, что было еще мучительнее, нежели причиненные мне физические страдания. Больше я не проделывал таких опытов. А теперь они смотрели на мальчика. Я почувствовал, что рассудок оставляет меня. И в следующее мгновение я уже не владел собой. Дверь была открыта. Судорожно переставляя ноги, словно на деревянных протезах, я заковылял к нему по песку. Казалось, глаза мои закрылись и я вижу лишь теми, чужими глазами — вижу безобразное гипсовое море, сдавленное сверху пунцовым порфиром неба; вижу навес с покосившейся дырявой крышей, похожий на скелет неведомого кровожадного чудовища; вижу какое-то гадкое, омерзительное существо, которое шагает, тяжело дыша, и несет странное приспособление из дерева и проволоки, соединенных под геометрически несовместимыми углами, Хотел бы я знать, о чем подумал этот несчастный безымянный паренек с ситом под мышкой и карманами, набитыми множеством мелких монет, вперемешку с песком, что подумал он,когда увидел, как я ковыляю к нему, простерши руки, словно слепой дирижер над воображаемым оркестром; что подумал он, когда последний луч заходящего солнца упал на мои красные руки, испещренные трещинами, из которых злобно сверкали глаза; что подумал он, когда эти руки внезапно занеслись над ним… Я знаю только, о чем думал я сам. Мне показалось, что я заглянул за край света, в неугасимое пламя ада. Когда я разматывал бинты, ветер подхватывал их и играл ими, словно тонкими ленточками серпантина. Облака теперь совсем заслонили остававшийся багрянец заката, отбросив на дюны черные тени. Бурля и вздымаясь, над нами проносились тучи. — Только обещай, Ричард, — крикнул я наперекор поднимавшемуся ветру. — Не медля, беги, если тебе покажется, что я могу… причинить тебе боль. Ты меня понял? — Да.Скачать книгу: ДВЕРЬ [0.01 МБ]

libland.ru

Книга Дверь , глава Дверь (рассказ), страница 1 читать онлайн

Дверь (рассказ)

Жара. Над небольшим южным городом зависла густая  пелена. По улицам, еле передвигая ноги, бредут немногие прохожие. На лицах усталость и отрешенность.  И только вдали, среди серой массы выделяется яркое пятно. Приближаясь, оно превращается в  женщину  среднего возраста. Зеленые капри, обтягивая полные ноги,  сидят на  пышных  бедрах. Оранжевый топ, не прикрывая пупка,  свободно свисает с худых плеч. На голове творческий беспорядок из  рыжих кудряшек. Симпатичное лицо  украшают огромные зеленые глаза. Женщина с  улыбкой приближается ко мне. В ее руках пачка рекламных листовок. Одну из них она протягивает мне.

   - Возьмите, может пригодиться,- произносит  она приятным голосом.

   С выжатой улыбкой, я беру рекламный буклет. На нем изображение дверей и надпись: «Спешите! Распродажа дверей по сниженным ценам».  Усмехнувшись, иду дальше. Нестерпимая парилка. Зацепившись взглядом за кафе, ныряю в его спасительное нутро. Мне повезло. Работают кондиционеры. Беру коктейль  и сажусь за свободный столик. Расслабившись, тяну из трубочки освежающую жидкость.  За соседним столиком ведется бойкий разговор двух женщин:

   - Вчера на распродаже купила отличную  дверь. Очень дешево! -  говорит одна из них.

   - Ой, да они на каждом шагу продаются! - отвечает ей подруга, выпивая сок из высокого стакана.

   Я вспоминаю яркую незнакомку с рекламными буклетами. Допив коктейль и покинув кафе, вновь чувствую себя поджаренной на сковороде. Городское табло показывает немыслимую температуру.

   Вдруг слышу знакомый певучий голос:

  - Не проходите мимо! Редкая возможность купить отличную дверь по самой низкой цене! Почти даром!

   Поворачиваю голову и вижу зеленые капри. Рыжеволосая знакомка машет мне рукой. Необычные двери на подпорках стоят около нее. Старинная резьба  выдает в них глубокую старину. Коричневый глянец блестит на солнце.

   - Какие красивые двери!  - приближаясь к женщине, восклицаю я.

   - Так, покупайте, совсем недорого отдам, - предлагает она, называя смешную цену.

   - Купила бы с большим удовольствием, тем  более так дешево,- с удивлением отвечаю я,- да только пока некуда ее вставлять. Мы живем на съемной квартире.

    - Купите дверь, и вскоре появится дом,- заманивает  продавщица.

    - Интересное предложение,- говорю я, обходя дверь со всех сторон.

    Убедившись в его отменном качестве, плачу торговке требуемую сумму.

Открытая створка дверей предлагает войти в нее. Чему я и следую.

А выйдя из нее, не обнаруживаю продавщицу. Она загадочно исчезает. Пожав плечами, вызываю грузовое такси.  Вместе с водителем грузовика  с трудом затаскиваем дверь  в  квартиру.

    - Отличная покупка! - взяв оплату, хвалит  водитель.

    Оставшись одна, я еще раз осматриваю свою неожиданную покупку.

    За заботами время пробегает быстро. Незаметно подкрадывается ночь. Уже в полудреме  слышу: «Скрип, скрип!»

    Вскочив с кровати, включаю свет. С бьющимся сердцем, осторожно выхожу из спальни. В коридоре, в полусвете явно вижу полуоткрытую створку моей покупки.

    Сердце бьется еще сильнее. Скованная страхом, я замираю на месте. Из полуоткрытой створки двери появляется лысая макушка. Следом за ней показывается широкий лоб, затем мохнатые брови, острый  нос, глаза пятаки без ресниц. И всю эту красоту венчают огромные уши.

   - Привет!- мило улыбаясь, говорит существо.

   Немного придя в себя и выдавив из себя подобие улыбки, я бормочу:

   - Привет. А ты кто?

   - Я, это  я - отвечает оно.

   - Ты откуда? Где живешь?

   - Дома.

   - Так, понятно. Где именно твой дом?

   - Везде.

   Я понимаю, что  разговор заходит в тупик. Повисает липкая пауза.

   - Хочешь заглянуть в другой мир? – вдруг приглашает незваный гость, исчезая за дверью.

    Любопытство точно меня погубит, но я все-таки заглядываю в открытую створку.

За ней изумительной красоты картинка чужого мира.  Высокие деревья над величественной рекой объединяют кроны в великолепный ажур.  По речной глади скользит небольшая лодка. В ней, мастерски владея веслом, сидит лысый знакомец. Картинка завораживает.

    Неожиданно раздается громкий звук. Дверь неожиданно захлопывается,  чуть не прищемив мне нос. От

неожиданности  плюхаюсь на заднее место.

   Весь следующий день  ищу фирму по изготовлению дверей, но безрезультатно. Женщина, продавшая мне таинственную дверь, в фирме не работает. Молодой менеджер, стандартно улыбаясь, говорит мне:

   - Наша фирма изготавливает самые современные двери! Антикваром мы не занимаемся.

   Поняв, что  влипла,  плетусь домой. Уже  вечереет. Жара немного отпускает. Воздух насыщен запахами южных цветов. Но, ничего не радует. Тревожные мысли роятся в голове.

  «Это сон»,- успокаивает одна из них. Зацепившись за нее, немного успокаиваюсь. Но, когда в коридоре вижу дверь, то тревога липким слизняком накрывает меня.

    Ночь проходит ужасно! Дверь то и дело скрипит. Слышится шепот. Волосы на моей голове встают дыбом. Я, закрывшись в спальне, дрожу и затыкаю уши. Уже под утро дверь с грохотом захлопывается.

litnet.com


Смотрите также